Букворегулятор
 
«Человек-чайник. Нет, не тот, что, безнадежно задумавшись, застывает перед монитором. Настоящий... Сидит, нормальный такой, а потом как закипит, как загудит, как плюнет кипятком во все стороны... Потом остывает медленно, и опять тихий. Потрогаешь его бочок, а он спокойный стоит, холодный, обиженный...»

Прощай, душа моя, Манюня!

Манюня очень любила Пушкина. И мужа Фиму. Но разною любовью.

— Фимуля, — предложила Манюня на их с Фимой свадьбе, — поедем в свадебное путешествие в Ленинград. Пойдем на Мойку, двенадцать... А?

Фима по натуре был философ. Он не умел конкретно отвечать на вопрос. Он умел его обсуждать. Вопрос поездки обсуждался несколько лет.

Манюня звонила маме:

— Мы завтра едем!

Назавтра она звонила снова:

— Мы уже не едем...

Еще через несколько лет после рождения Ларочки, а потом и Мишки они наконец взяли билеты в Ленинград. Но Фима заболел.

— Мы снова не едем, — звонила Манюня родителям, — у Фимы радикулит...

Но однажды, перед очередной проверкой на предмет подпольного шитья верхней мужской одежды, предупрежденный заранее Фима, разнося по знакомым отрезы, вдруг взял и обиделся.

— Хватит! — вскричал он голосом трагика. — Свободы! Надоело! Надоело слышать условный стук! Надоело говорить пароль! Ехать! К маме!

Фимина мама жила в Израиле.

— Только после Ленинграда! — отрезала Манюня.

Ничего не оставалось делать. Фиме пришлось согласиться.

Была суббота. На Мойку, 12 пришли рано утром. В арке при входе в музей Пушкина висело объявление: «Музей закрыт на реконструкцию до 1987 года».

На дворе стояло лето восемьдесят второго. Документы были уже поданы. С работы их уже уволили. Манюня прислонилась спиной к стене и закрыла ладошками лицо.

— Слушай, — вдруг загорелся всегда нерешительный Фима, закинув голову и разглядывая здание, — вон открытое окно. Я подсажу тебя, ты подтянешься и заглянешь. А вдруг там его, Пушкина, кабинет! А я тебя внизу подержу за ноги.

Так и сделали. Фима кряхтел внизу, поддерживая жену. Манюня кое-как вскарабкалась на узкий цоколь, уцепилась за проржавевшую жесть подоконника и заглянула в распахнутое окно. Посреди комнаты стояла обыкновенная двуспальная кровать. На одной половине кто-то спал, уютно свернувшись под простыней. На второй — легкое одеяло было отброшено, поверх него лежала газета и очки.

— Это квартира... — прошептала Манюня мужу вниз.

— А?! Поднять повыше? — не расслышал Фима и чуть подпихнул Манюню вверх так, что она очутилась в окне по пояс.

— Это квартира! — запаниковала Манюня. — Отпускай! Отпускай! — отчаянно зашипела она, царапая ногтями подоконник, чтоб не грохнуться спиной назад.

— Я не могу выше! — сварливо возмущался Фима, перехватывая ноги жены под коленями. — Имей совесть! У меня же радикулит!

— Пусти-и-и! — тихо скулила Манюня. — Пусти, пожалуйста! — шепотом умоляла она.

— Стой, где стоишь! Пушкинист­ка! — ворчал Фима, ухватив жену за щиколотки.

Манюня с ужасом думала, что вот она, уже не очень молодая женщина, фармацевт, мать двоих детей, дочь таких приличных родителей, внучка замдиректора базы галантерейных товаров, племянница раввина Черновицкой синагоги, висит тут, в Ленинграде, на чужом подоконнике! Торчит тут боком в раме окна, как портрет Лопухиной, и сейчас ее заберут в милицию...

Где-то посигналила машина. Голуби шумно метнулись с парапета набережной на крыши домов. Манюня не удержалась, и Фима, забыв про радикулит, еле успел ее поймать.

— Там... там... — захлебывалась Манюня, — люди там живут!

— В музее?! — удивился Фима и находчиво предположил: — Может, потомки?

Манюня согнулась пополам и, хватаясь руками за живот, засмеялась. Она смеялась и смеялась. Долго. Пока не начала плакать. А потом плакала, плакала и плакала...

...Ночью в поезде Манюне приснился Пушкин. Он шел ей навстречу по набережной, в крылатке, раскинув руки; он шел и кричал:

— Прощай! Прощай, душа моя!

Прощай, душа моя, Манюня!..

 

© Марианна Гончарова

 

Интересно знать

Что Вам больше всего нравится в произведениях Марианны Гончаровой?
Сб, июн 24, 2017